Nog
Ты знаешь, кто я? Я - твой друг.
Столыпин во втором выступлении говорил уже не как премьер-министр, а как человек, осознающий своё положение последнего защитника империи, как последний римлянин.
В этой открытости были и сила его, и слабость. Он был чересчур героичен для политика капиталистической эпохи.


После того, как Святослав Рыбас с блеском справился со сложнейшей темой жизнеописания Сталина, любопытно было узнать, как он воплотит образ другого знаменитого политического деятеля, может быть, не столь спорного, но всё же остающегося в некоторой степени личностью культовой. И боюсь, в этот раз культовость сыграла свою роль. Удачной эту биографию назвать трудно.

Прежде всего, она весьма невелика по объёму и начинается по сути уже в сорокалетнем возрасте её героя, когда тот был назначен губернатором в Гродно. Для труда, претендующего на полное жизнеописание, ход исключительно странный. Но что важнее, книга написана в исключительно восторженных, некритических тонах, Рыбас буквально преклоняется перед своим героем, которого на протяжении всей книги почтительно называет Реформатором, опровергая любые существующие негативные мнения о нём и то и дело отмечая жертвенность премьера и упорную борьбу с противоборствующими ему силами, от революционеров-террористов до самого императора. По большому счёту, в результате получилась не биография человека, а история задуманной и начатой им аграрной реформы, тогда как практически всё остальное же описано лишь вскользь. Тема, бесспорно, интересная, перспективная и заслуживающая глубокого исследования, но выдавать книгу за то, чем она не является, не стоило.

Наверное, главный плюс этой книги - срез мнений современников как о Столыпине, так и о состоянии дел в России начала двадцатого века, ведь чуть ли не половину и без того не особенно объёмного текста занимают всевозможные цитаты, иногда занимающие целую страницу или даже больше. Больше того, в приложениях дано множество речей самого героя книги, благодаря чему этот том можно использовать как своеобразную хрестоматию. Но ожидалось-то совсем другого.